Прежде чем спорить, верен ли Нолан Гомеру, неплохо бы выяснить, кому именно предлагается хранить верность. Спор идет две с половиной тысячи лет, называется гомеровским вопросом и старше большинства европейских литератур.

Самое любопытное, что античность и сама не знала ответа. Жизнеописания Гомера, приписанные Геродоту и Плутарху, друг другу противоречат и всерьез не воспринимаются. За право называться его родиной спорили семь городов — Смирна, Хиос, Колофон, Саламин, Родос, Аргос, Афины, а сверх того назывались Итос, Пилос и, конечно же, сама Итака. В отцы ему записывали то Аполлона, то речного бога Мелета, в матери — нимфу или музу. То есть биографию автора сочиняли ровно теми же приемами, какими он сам сочинял Одиссея…

И еще арифметика, о которой в спорах обычно молчат. Жизнь Гомера помещают в VIII век до нашей эры — это через четыреста-пятьсот лет после Троянской войны, которую он описывает. В нашем масштабе примерно так же выглядел бы очевидец Ивана Грозного, севший писать репортаж сегодня.

Наука делится на два лагеря со времен эллинизма: аналитики считают поэмы сборником разновременных песен разных певцов, сшитым много позже, унитарии настаивают на композиционном единстве, а значит и на одном авторе. Перелом наступил в тридцатые годы прошлого века, когда Милмэн Пэрри и Альберт Лорд поехали к южнославянским сказителям и обнаружили, что живая устная традиция работает ровно так же — через систему повторяющихся формул. Сегодняшний компромисс примерно такой: за поэмами стоит многовековая устная традиция, наследие поколений аэдов, но окончательную форму каждой поэме, скорее всего, придал один талантливый редактор… хотя однозначного ответа нет и здесь. И напоследок — гипотеза Сэмюэла Батлера: судя по подробностям домашнего быта, «Одиссею» могла написать женщина. Пока интернет полгода бился за цвет кожи Елены, филология сто с лишним лет обсуждает возможность, что автор поэмы вообще не мужчина.

Итог короткий. Илон Маск обещает фильм, верный искусству Гомера — автора, который может оказаться коллективом, двумя разными людьми или женщиной: единственный твердый факт о нем состоит в том, что фактов нет. Мы не знаем, был ли он, кто он был и когда он был. Требовать при таких вводных аутентичности — значит требовать верности чему-то, чего никто никогда не видел.

Полгода до премьеры обсуждали, что Елену Прекрасную играет Люпита Нионго. Илон Маск потратил больше недели на защиту чести Гомера в социальной сети, которую для этого предусмотрительно купил; Нолан у него вышел «антибелым расистом», плюющим на могилу поэта — могилу, как мы только что выяснили, ненайденную и, возможно, коллективную. Затем Маск пообещал снять собственную «Одиссею» силами Grok Imagine, «исторически точную и верную искусству Гомера».

Волна первая: доспехи Агамемнона подозрительно похожи на бэткостюм. Да, действительно похожи. Нолан двадцать лет назад снял трилогию про человека в броне, присвоившего себе право сильного, и теперь рифмует ее с «Одиссеей», где право сильного и есть главный вопрос. Претензия верна на сто процентов. Просто это не ошибка, а подпись автора.

Волна вторая: рэпер в античном эпосе. Трэвис Скотт играет аэда — сказителя, с которого поэма начинается, то есть, по сути, самого Гомера. Нолан объяснил выбор без стеснения: устная поэзия и есть рэп, механика одна и та же.

Волна третья: кто такой Синон и почему его играет Эллиот Пейдж. Синон у Нолана — памятник неизвестному солдату: обычный пехотинец, обреченный и никому не интересный, которому в эпосе места не досталось. Насмешка «разве так выглядит греческий воин?» бьет мимо: на войну попадают не только герои, но и люди, которым просто страшно. Для контраста Агамемнон показан фигурой без лица — актера под шлемом не разглядеть. Полководец безлик, потому что умирают за него другие.

Итого: соцсети полгода составляли список того, что сделано нарочно, и приняли его за список ошибок.

С Еленой еще веселее. Нионго играет двоих — Елену и ее сестру-близнеца Клитемнестру. Вся роль умещается примерно в три минуты экранного времени, и лицо героини пересекает шрам. Красота Елены у Нолана вообще не про внешность: это политический повод, позволивший Менелаю с Агамемноном оправдать поход на Трою. Она не женщина, она casus belli — предлог для войны. Полгода интернет бился за внешность персонажа, чье главное свойство в том, что внешность не имеет значения.

Аргументы от первоисточника тут тоже не работают, и это стоит проговорить один раз, чтобы больше не возвращаться. Эпитеты у Гомера — не описания, а строительные блоки. «Белорукая» у него и Гера, и Андромаха, и безымянные служанки с кувшинами: сказитель импровизировал вслух и подставлял готовые куски по размеру стиха. Требовать от такого эпитета точности — все равно что вычислять рост человека из слова «большой начальник».

Канонического облика у мифа нет и не было. Античность куда текучее своих защитников: Тиресий успел побыть женщиной, Андромеда была эфиопской царевной, а Елену перерисовывали двадцать пять веков подряд — на вазах, на мозаиках, в опере, в кино.

И главное: поэма объявила внешность расходным материалом задолго до любого режиссера. Афина превращает Одиссея в лысого нищего старика. Кирка обращает его команду в свиней. А узнают героя в итоге по шраму на бедре, по тайне брачного ложа и по списку деревьев в отцовском саду — по чему угодно, только не по лицу.

Один довод критиков при этом не глуп, и промолчать о нем неправильно. Правило действительно работает в одну сторону. Белую актрису на роль африканской царицы сегодня не позовут: Галь Гадот в роли Клеопатры хватило одного анонса, чтобы проект утонул в скандале, сменил режиссера и за шесть лет так и не доехал до экрана. Это не запрет — это ценник. За один и тот же ход одна сторона получает похвалу за смелость, другая счет.

Но предъявлять его нужно индустрии, а не Гомеру. В споре склеены два разных счета, и склейка удобна обоим лагерям: одним она позволяет выдавать политическое раздражение за филологию, другим — списывать любой вопрос о правилах игры в графу «расизм».

И последнее, про глагол «читал»: поэму двадцать пять веков не читали, а слушали. Рапсод пел под лиру, публика сидела в темноте, эпизод длился вечер, так что зритель на трехчасовом сеансе IMAX ближе к исходному способу потребления. Русского Гомера, к слову, собрали люди с интересным отношением к оригиналу: Жуковский не знал древнегреческого и работал по немецкому подстрочнику, изготовленному для него филологом Грасгофом, а Гнедич, переводивший «Илиаду» двадцать лет, был крив на один глаз — за что и получил ядовитую эпиграмму про кривого преложителя слепого Гомера, которую традиционно приписывают Пушкину. Вдобавок только что, аккурат к премьере, вышел новый русский перевод «Одиссеи» — Григория Стариковского, в издательстве «Носорог», с «ухажерами» вместо «женихов» и «человечиной» вместо «человеческого мяса». Священный текст переписали заново, и никто не заметил…

Перед нами не эпос о приключениях, а драма о вине и памяти солдата-победителя. Главный выбор Одиссея — не между Итакой и морем, а между удобным забвением и невыносимым воспоминанием о резне, которую победители устроили в захваченном городе. Возвращается он прежде всего мысленно… и возвращается, если честно, не столько домой, сколько с войны. Нолан нагрузил текст трехтысячелетней выдержки тревогами человека XXI века, и текст выдержал — потому что нес их с самого начала.

Первая причина, почему это цепляет именно сейчас: изобретение, обогнавшее изобретателя. Хиросима, климат, искусственный интеллект — вопрос о том, что делать человеку, чей ум переустроил мир и вышел из-под контроля, перестал быть античным примерно тогда же, когда нейросети начали снимать кино про Гомера.

Вторая — возвращение солдата. Поколение ветеранов, диагноз ПТСР в бытовом словаре, и поэма о человеке, которому стыдно, что уцелел именно он, читается сегодня без переводчика. … и фильм не берется судить, кто тут прав.

И третья, служебно-профессиональная: возвращается и сам кинематограф. Фильм, целиком снятый на пленку IMAX, — аргумент в затянувшемся споре о том, нужен ли еще зал. Одиссей возвращается на Итаку, кино возвращается на большой экран; совпадение слишком удобное, чтобы быть случайным.

Кстати, о том, чем все кончилось для тех, кто полгода обещал фильму провал. 264 миллиона долларов за первый мировой уик-энд — лучший старт в карьере Нолана; к двенадцатому дню проката — 700 миллионов. У критиков 94–95%, у зрителей 97%, оба показателя рекордные для режиссера, а сборы IMAX на старте составили 51,8 миллиона — рекорд компании.

Это не снобизм: «Одиссея» — первый в истории фильм, целиком снятый на камеры IMAX; Нолан заказал компании первые за десять лет новые аппараты, с глушителем для записи живого звука.

Тут есть проблема: из почти 1900 залов IMAX в мире лишь около 45 оснащены настоящими пленочными проекторами IMAX 15/70 (15 перфораций, 70-мм пленка) — именно в этом формате Нолан снял и «Одиссею», и ранее «Оппенгеймера». Из них 25 таких залов в США. Билеты на первые сеансы Universal выбросил в продажу за год до премьеры — беспрецедентный случай; 95% мест ушло за сутки, большая часть в первый час, сайты кинотеатров легли. Сегодня в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе все выкуплено до 19 августа, в Лондоне — до 10 сентября. Кинотеатры добавили сеансы в два часа ночи и в шесть утра, и те тоже распроданы. Перекупщики просят от двухсот долларов, в Нью-Йорке доходило до тысячи. Люди ездят через границы штатов; одна зрительница из Калифорнии сравнила охоту за билетом с туром Тейлор Свифт и в итоге поехала за полтора часа от дома. Прокат в 70 мм уже продлили на месяц, и глава IMAX обещает, что фильм продержится в формате еще несколько месяцев.

Так что план простой: если в вашем городе есть пленочный IMAX — берите что дают, хоть на два часа ночи. Если нет — летите. Одиссей добирался домой десять лет; пересадка в Белграде или Стамбуле выглядит весьма скромно. Ну и наконец — если такой возможности нет — смотрите там, где вы живете в кино. Или наконец, можно как я, смотреть в обычном кинозале или дома на большом экране — все равно пробирает…

Мэтт Дэймон, чтобы стать Одиссеем у Нолана, сбросил вес с 90 до 75 кг. По его словам, он со школы столько не весил. Формула проста: минус глютен и алкоголь, плюс режим. Нолан просил «сухого, но сильного» — не супергероя, а ветерана Трои, человека, который умеет держать удар и не откажется от ужина. В пятьдесят пять. Ловлю себя на мысли: может и мне пора возвращаться в кино — заодно и похудею? (А. Перегудов сыграл эпизодические роли в фильме Куценко «Врач» и в сериале «Инсомния». — Прим. ред.). Актерский контракт работает лучше любого абонемента в спортзал: у него есть дедлайн, камера и полтораста миллионов свидетелей. Мотивация, которую не купишь ни за какие деньги, — зато можно получить за гонорар.